Передо мной обычная старушка в старом цветастом халате. Редкие седые волосы собраны в аккуратный пучок. Она улыбается, смеётся, а когда начинает что-то рассказывать, я порой забываю, что через месяц ей исполнится 90 лет. Сейчас ее жизнь течет спокойно и умеренно, и даже не сразу поймешь, что когда-то этот человек пережил Великую отечественную войну. Раиса Перепичаева прожила долгую, насыщенную событиями жизнь, но по сей день помнит военное время. Так каково же сейчас людям, заставшим Великую Отечественную войну?
Начало войны
— Вообще-то я хорошо помню, как началась война. Я тогда лежала в больнице, заболела корью. Она мне дала осложнения на легкие. Мне тогда было восемь лет. И я полгода лежала в больнице. У меня была отдельная комната, кабинка. В форточку подавали еду, врач заходила только в специальном костюме. Со мной никто не общался из персонала, маму не пускали, так что о начале войны я узнала только, когда меня выписали. Помню, как мама сказала: «Рая, война началась. Папы нет дома, забрали его на фронт». А я стою гляжу на нее. Она думала, буду плакать. Не, не плачу. А я что буду плакать без толку? Вот и не стала. А папу, конечно, было очень жалко. Боялась, что его убьют.
Раиса Дмитриевна еще тогда не понимала, что такое война. Немцы придут, будут стрелять, но все это где-то там, далеко. Дом все еще стоит. Мама как работала, так и продолжает работать. Миша, её старший брат, ходит на учебу в ремесленное училище. Обычная жизнь продолжалась, пока немецкие войска не вошли в Воронеж.
Теперь они сидят в подвале у каменного моста, поблизости 17-я больница. Это был высокий пятиэтажный дом.
— Мама уйдет на работу, в третью смену, бывает налетит немец бомбить. Ох. Я кричу: «Дайте ножик, я зарежусь!» Как мне было страшно, ты не представляешь! Серена эта гудит, воет. И в это время падают снаряды. Всю нашу старую улицу разбомбили, — старушка, пока рассказывает, хватается руками, то за голову, то за сердце. Тяжело вздыхает.
Эвакуация
— Нас немец эвакуировал. То люди сами уезжали, а нам-то некуда. Мама говорила: «Трое детей, куда мы пойдем!». Я, Мишка и Светланка. Сестре даже четырех не было.
К ним в подвал спустился немецкий солдат. Приказал: «Пять минут!» Все, кто находился там прокричали в ответ: «Десять! Не успеем же собраться». Он молча стрельнул вверх. На войне нет поблажек.
— Мама нам повязала какие-то наволочки. Шли, шли, шли куда-то, подгоняемые немцами. Дошли до реки, там мост. Стали переходить. Как налетели наши самолеты, – интонация Раисы понижается, появляется грусть в глазах.
— Мишка свалился на траву, кричит: «Наши! Наши!». Только перешли мост, у меня нога еще одна в воде была, и его начали бомбить. Нас бомбить! Прилетели, чтобы мы не прошли.
Вот так и наступает осознание, что же такое война. Нет правых и виноватых. Нет своих и чужих. Есть только выжившие.
Рая и ее спутники дошли до поезда. Их посадили в «телячьи» вагоны. Натолкали столько людей, что было тяжело вздохнуть. Поезд тронулся. Спустя какое-то время вагон остановился, открылась дверь, и человек в немецкой форме сказал: «Бегите, если у кого куда есть. Доехали до Курска».
— Но наша деревня от Курска далеко. Аж до Третьего Быстрика надо добраться. Да мы тридцать километров пешком шли, чтобы на поезд сесть. Босиком. У меня все башмаки порвались, я их выкинула. Ещё и Светланка постоянно кричит: то пить, то есть захочет, то устала. Я сама ребенок. Как мне было тяжело нести ее!
Война не жалеет ни взрослых, ни детей. Каждый человек в те годы познал, что такое лишиться крова, голодать, слышать свист пуль и грохот взрывов. Маленькая Рая, едва начав жить, оказалась свидетельницей ужасных событий, настигших Россию в 1941 году. Она прошла десятки километров, научилась не бояться грохота от взрывов и стойко перенесла все трудности, встретившиеся на её пути.
Ночью семья добралась до Касторного. Мама завела детей в поле пшеницы, посадила, взяла часть вещей.
— И говорит: «Сидите, никуда не ходите. Вон видите каптушки, я пойду туда, может что-нибудь заменю на еду». И ушла. Сидели мы долго. Уже все обсиделись. Решили, что немцы маму уже задержали. Мишка предложил пойти навстречу. Глядим, кто-то впереди движется. В поле не видно кто, только силуэт, да и темно было. Подошли ближе: мама идет. Подол юбки странно держит: что-то несет. А в юбке оказались картошки насыпаны. Кабы маму не встретили, кто бы знает, что было бы с нами. Может бы нас немцы забрали. Мы ей тогда очень обрадовались, прям бросились к ней с криками.
Раиса Дмитриевна с трепетом вспоминает дорогу до родного села. Как они ночевали на улице, прямиком на земле. Рядом часто оказывались и другие семьи. Но их судьбы были более трагичные. Как-то проснувшись утром, семья Раи обнаружила, что женщина, ночевавшая поблизости, бросила своих детей. Какое-то время они плелись за мамой героини.
— Не прогонять же их, — с горькой улыбкой отмечает собеседница.
Дошли до Горшечного. Потом еще семь километров. И вот, наконец, Третий Быстрик.
Жизнь в деревне
— Мы остановились у тёти Сони. Они тоже бедно жили. Крыша соломой покрыта, пола нет, земля. На земле спали. Больше то негде. Её младшей дочке Кате тогда годик был. Она вся в пролежнях, вся больная. Лежала сутками напролет в подвесной люльке. Тетю Соню немцы гоняли на работу. На дитя не глядели. А еще Нинка – вторая дочь, на полтора года старше Светы. Обои ведь крошки. И я в восемь лет начала выхаживать дитя это.
Всем детям военного времени пришлось рано повзрослеть. Одни вынуждены были идти работать на заводы, другие следили за младшими, помогали вести хозяйство. Но никто не остался в стороне – все они проявили стойкость духа и преданность родине.
Деревню захватывали немцы раза три. По вечерам стройной колонной шли, тихо переговариваясь по-своему. Особо внимание на жителей не обращали. Время от времени угощали детей хлебом, кашей в брекетах.
— Немцы нам карточки показывали. Один как-то говорит, показывая фотографию: мамка моя. Дети у них были хороши. И жены тоже. «Это виноват Гитлер, капут!» – вот так говорили они. Мы много времени провели в окружении немцев. Все говорят: насиловали, убивали. У нас такого не было. Немецкие солдаты только гуляли с девками. Вечера устраивали. Мы на печку, бывало, залезем с Нюркой, моей двоюродной сестрой, занавеской закроемся и в дырочку подсматриваем. Ну какие они культурные! На губных гармошках играют. Чистые, аккуратные. А одна из тех, кто гуляла, выбирала времечко и нам под занавеску бросала еду. А мы все глядим. Как вечер, нам радость. Может нам так попалось, повезло.
Когда шли активные перестрелки, семья Раи пряталась в погребе посередине огорода. Часто приходили солдаты. Немцы искали партизан, русские – немцев. Однажды один из советских бойцов не поверил на слово матери трех детей.
— Он нас прям за шиворот, как котят, из погреба повытаскивал. Одного поставил, второго. Другой бежит, матом кричит: «Да куда ты их вынаешь? Их же щас расстреляют!» Кругом пули свистят. Страшно. Он тогда нас также обратно в погреб покидал. Ушли. К вечеру немцы. Ружье наставляют. Парьтизяни есьть? – старается изобразить иностранный акцент Раиса Дмитриевна.
Утром всегда русские бежали. Кричали, веселились.
— Ура! – протяжно кричит старушка, радостно поднимая руки, изображая прибытие советских солдат.
Когда немецкие бойцы в последний раз брали деревню, жители особенно боялись: думали, что те разозлились после стольких поражений.
— Говорили, ну сейчас немцы побьют нас всех. Думают, что сейчас мы сидим тут трясемся, а завтра с утра опять будем «ура» кричать. Но никто нас не тронул, только наши однажды чуть маму не убили. Немцы, когда заходили в хату, видели, что корова стоит, овцы и закрывали. А русские взяли и открыли закут у тети Сони, животных выпустили. Пули кругом, а скотина теперь на улице. Мама подошла тогда и сказала: «Что ж вы делаете? Немцы так не делали». У нее детей столько. Сейчас побьют животных и что делать? Чем жить, кормить? А он ответил: «Вот тебе бог, вот тебе порог». И начал расстёгивать ремни, доставать пистолет. А сам стоит на пороге, мама — под иконой. Послышался звук выстрела. И тут у него кишки вывалились. Не то шальная, не то, кто следил за ним. Он очень, говорили, гадкий был человек.
Самый страшный момент
— Ко мне во время эвакуации привязался один немец. Шарфик у него был длинный, блестящий, мужской, наверное. Держит его и говорит: «На, вытри мотоцикл». А я боюсь. Прошел слух, что немцы, когда дают что-то в руки, эта вещь взрывается. Я прижалась к маме. Она закричала: «Иди! Вытирай! Иди, а то щас меня будут посылать». Ну пошла я. Вытерла, где он показал. Фонарь этот, зеркальце. И он мне этот шарф протягивает, а я не беру. «Не надо», – старушка активно машет головой и руками.
— Он тогда его мне на плечи положил. Стою, сжалась вся и думаю: «Сейчас рванет», — собеседница вся напряглась, зажмурила глаза, и выдержав не большую паузу продолжила. — Ничего не случилось. Не взорвался.
Кризис после войны
— Мы до 1946 года сидели в этой деревне. Мама приезжала в Воронеж зимой, когда немцев выгнали. На санках. Столько она добра натаскала, даже картины были. Когда бомбили, много домов разбили. Она всю хату заставила. Делала она это все с соседом. И в один день, когда вернулась, обнаружила, что мужик этот все забрал. Мама ему сказала: «Что ж ты! Мы же вместе собирали. А ты все себе оставил!» А он ответил: «Ты хочешь жить? Тогда молчи! А не хочешь, я тебя щас уработаю». Ну мама и решила, да ну их к черту эти товары. Что же за них ругаться? Убьет, и дети одни останутся. И не стала ничего делать. Сосед! Рядом жили до войны, вместе с мамой работал на стройке.
Война пробудила особую жестокость и циничность в некоторых людях. Они чувствовали безнаказанность и поступали по воле инстинктов. Никому из них не было жалко обездоленных соседей, умирающих с голода детей.
Когда немецкие солдаты ушли, времена начались тяжелые, голодные. Десятилетняя Рая и шестилетняя Света ходили побираться по ближайшим деревням.
— Быкова за три километра от нас была. Марева – немного дальше. Как-то к нам собаки привязались. Долго следовали за нами, лаяли. Одна меня даже зубами поцарапала, но не укусила. Я по сей день боюсь собак.
А когда семья вернулась в Воронеж, снова приходилось жить в подвале, голодать. «Самые трудные годы были» со слов Раисы. Не было ни хлеба, ни соли, ни воды. Дети собирали на помойках картофельные шкурки и ели.
— Люди там хорошо около нас жили. Такие, богатые. Кто в Германии был, приехали, добра привезли. А у нас ничего. Потом еще брат в 47 году родился, Вова. Помню, как он кричал тогда. Как-то я подошла к окну профессора Мокашева, подумала, может дочка соседа услышит, чайку малышу даст. Она вышла. «Да Раичка, да что ж он так?» «Да я не знаю, либо животик болит». «Ну я ему щас чайку дам». Я прям обрадовалась. Хоть чайку малыш попьет, сладенького. Ну голод. Умираем. Даже грудничку нечего есть. Мама на работе, я бегала по три-четыре раза его грудью кормить. Да молока-то нет. Откуда оно? Она дала чайку. Я его пою, а он отказывается. Думаю: «Господи, да что же такое?» Попробовала, а он не сладкий. Даже не положила каплю сахарку, хоть бы чуть затростила.
Позже появились карточки. Но это не сильно спасало ситуацию.
— А что это 300 грамм хлебушка голодным детям? Мы его получим, сразу съедим и почти двое суток потом голодаем. В 1948-м, когда отменили карточки, тогда мы и зажили.
Возвращение к нормальной жизни
С 12 лет Рая стала работать: стирала вещи у жителей общежития, гладила, убиралась, мыла окна. После окончания войны пошла в вечернюю школу – сразу в четвертый класс. Проучившись три года, поступила ученицей на завод Ленина – токарем на станке.
— Как-то меня чуть не утащил станок. У меня от фуфайки отскочила тряпка, я не заметила, включила его. Он как завертится! И меня за этот кусок потащил. Чудом устоять смогла и выключить станок. Я после этого подумала и решила, что это не женская работа, и рассчиталась оттуда.
Раиса прошла курсы счетовода, попыталась устроиться кассиром в «Детский мир». Но знакомая отца в один миг отговорила собеседницу, сказав, что от неё будет много убытков, пока она не научится обманывать покупателей.
Свое место она обрела на заводе. Одному начальнику надо было провести воду в дом. Задача Раи и её напарницы — выкопать траншею глубиной два метра. Девушки справились и стали работать на «Сигнале».
— Устроил кем? Рабочими! – возмущается Раиса Дмитриевна. — Набивала силовые по восемь килограммов, потом проверяла 1,5 тысячи штук. Ещё дроссели были, набитые железом. Я заходила в кабинку в резиновых перчатках и сапогах, закрывалась. Брала ящик, подсоединяла четыре усика. Начинало идти колесо и гудеть. Нужно было, чтобы дошло до определенной отметки и не зазвенело. Так я и проработала до пенсии. За жизнь у меня было два декрета: первый – три месяца, второй – полгода. После вторых родов начались проблемы с правым глазом. Мне все казалось, что туда что-то попало. Но работать я не прекратила. А этим глазом до сих пор мутно все вижу.
После войны Рая часто переезжала. Чаще всего квартиры выделялись на несколько семей. «У меня до свадьбы даже кровати своей не было, на полу в маленькой комнатке все ютились», — с грустью вспоминает пенсионерка. Собственное жилище собеседница обрела лишь в 22 года, после свадьбы. Государство выделило небольшую комнату в общежитие, 8 квадратных метров.
Специальная военная операция
— Мне никогда ничего не снилось связанное с войной. Никаких кошмаров. Я о ней помню, не могу забыть. Мне 90 лет, а до сих пор все вижу, как наяву. А как услышала об СВО, так мне она неделю снилась. Не прошлое, нет. Будущая война. Я все жду, боюсь, что дома наши поразобьют, — Раиса Дмитриевна с грустью оглядывает только отремонтированную комнату, новый телевизор. В углу, на стуле стопка газет. Около дивана стеклянный стол, на котором лежат старые советские ажурные салфетки. Идеально белые, словно новые.
— Ну ты подумай, в детстве была война. Я страдала. А теперь при старости. Зачем это нужно?
Анастасия Назаренко